На мой взгляд, это самый эстетический и технически сложный для артистов спектакль театра. Здесь больше про визуальность, про выверенность каждого движения, про чистоту и технику, про красоту. Восхищает работа всей команды, но в особенности физические возможности наших артистов.
Драматическая составляющая на высоком уровне. Страсть, боль, страх, отчаяние, освобождение - Анастасия Солдатова передала каждую эмоцию без фальши.
Его не нужно сравнивать, это другое, такого ещё не было. Он не для каждого… нужно идти и смотреть без ожиданий, просто постарайтесь отдаться процессу.
Счастлива, что такие работы появляются на сахалинской сцене. Счастлива, что артисты острова способны на такое, и что у них есть возможность работать с таким сложным материалом.

Спектакль смотрела не отрываясь, это было очень красиво и завораживающее, обязательно схожу еще. Вышла вся на эмоциях положительных, обязательно посмотрите.

Сегодня я расскажу вам, как актеры PRO Чехов-центр освобождали душу Бабочки.
На Новой сцене случилось то, что театралы обычно называют «состоянием» - не спектакль, а некое погружение, не история, а медитация. Потому что пластическая драма «Баттерфляй. Постскриптум» отказывается быть просто пересказом печальной судьбы Чио-Чио-сан. Вместо этого автор задумки - режиссёр Владислав Морозов и хореограф Елена Пришвицына разворачивают перед зрителем свиток (в прямом и переносном смысле), где время сворачивается спиралью, а движения становятся единственным языком, способным говорить о боли…
С первых мгновений понимаешь - здесь не будут развлекать. Тьма, из которой рождаются звуки - скрежет, шорох, ритмичный стук, - действует как мягкая анестезия. Из неё, словно из глубины сна, выступает Рассказчица. Ирина Звягинцева не просто открывает действие - она задаёт пульс всего вечера. Каждый её шаг в деревянных гета, отзывается в зрителе сухим, ритмичным постукиванием, гипнотическим, как удары маятника, который отсчитывает время, идущее вспять. Её пластика гипнотична, она движется так, будто время подчиняется ей, а не она времени. И зритель, сам того не замечая, начинает дышать в такт её шагам.
Морозов и Пришвицына создают пространство, где тепло мною любимая японская эстетика не цитируется, а переживается заново. Здесь нет прямого этнографизма, зато есть ощущение ритуала, очищенного от быта. Белоснежные кимоно учениц, строгая графика поз, мерное покачивание вееров - всё это складывается в картину мира, где красота существует по законам математики, если так можно выразиться, а любое чувство оказывается нарушением гармонии.
Особое место в этой череде ритуалов занимает чайная церемония. Три юные гейши перед обрядом посвящения замирают в ожидании, и к ним, словно сама воплощённая традиция, присоединяется хозяйка дома Ока‑сан. Анастасия Денисова в этой роли появляется не как персонаж, а как живое воплощение кодекса, по которому здесь всё держится. Её выход - не вторжение, а восстановление равновесия: каждое движение отточено до такой степени, что кажется невыученным, а единственно возможным. В этом эпизоде пластика говорит громче слов: здесь не пьют чай, здесь утверждают незыблемость мира, которому вскоре суждено рухнуть…
Мир гармонии дает трещину. Особенно ярко этот конфликт проявлен в сцене встречи гейш с американскими моряками. Хореограф выстраивает действие как зримый канон: пары движутся в разных плоскостях сцены, исполняя одни и те же связки, но с разной эмоциональной амплитудой. Взгляд зрителя мечется, пытаясь охватить всю картину целиком, и в этой невозможности объять необъятное рождается особое напряжение. Центральная пара - Анастасия Солдатова (Баттерфляй) и Денис Кручинин (Бенджамин) - работает на пределе слышимости. Их дуэт не кричит о страсти, но говорит о ней с такой интонационной точностью, что становится неловко, будто подглядываешь за чем-то очень и очень сокровенным. Великолепны и пары Ксении Ермаковой, Дарьи Рвачевой, Степана Радькова, Максима Ермолаева. Пластика невероятная!
Анастасия Солдатова проводит свою героиню через несколько трансформаций: от робкой ученицы до женщины, готовой стать матерью, и дальше в ту бездну, где рассудок уступает место боли от разлуки с ребенком. Сцена, где у неё забирают сына, решена без надрыва. Актриса не повышает голоса, в спектакле вообще только один голос - голос Рассказчицы, не рвёт на себе одежды. Её безумие - это постепенное исчезновение, медленное разрушение изнутри, переданное через пластику, через то, как тело перестаёт слушаться. Это действо страшно именно своей тишиной.
Визуальный ряд спектакля - это отдельная глава. Художник-постановщик Кирилл Пискунов, коим я не перестаю и не устаю восхищаться, и замечательный художник по костюмам Елена Сластникова создают мир, где каждый цвет имеет вес. Белый - хрупкость и обречённость. Красный - гнев и кровь. Чёрный - безликая сила, судьба, которая не знает пощады. Костюм старшей гейши (Мария Бакланова) в красно-чёрной гамме напоминает раскалённый металл: она одновременно и прекрасна, и очень опасна. А кордебалет в чёрных хакамах и жутких масках - это и вовсе образ коллективного проклятия, безличной воли, которая сметает всё на своём пути.
Особое напряжение возникает в сцене, где красные ленты опутывают Баттерфляй, словно паутина. Агрессивная хореография, пульсирующий свет, и в этом хаосе вдруг рождается чудо. Спектакль мастерски держит зрителя на грани между ужасом и красотой, между безысходностью и надеждой.
Финал - это как выдох после долгого погружения, напоминающего ныряние Ама - японских женщин, которые погружаются на глубину за жемчугом уже более 2000 лет, - долгое, полное затаенного дыхания, на границе между миром живых и миром, где время течет иначе… Проходит двадцать лет. Сын Баттерфляй приходит к мельнице, где когда-то оборвалась жизнь его матери. Момент, когда душа Баттерфляй освобождается от многолетнего кружения, решён с поразительной нежностью. Белый наряд Бабочки в последней сцене уже не знак скорби, а знак прощения. На Анастасии Солдатовой высоченные белые гета, словно она вознеслась над землёй, готовая сделать последний, уже невесомый шаг в небытие. Она тает в тумане, и вместе с ней рассеивается та тяжесть, что всё это время давила на зрительскую диафрагму.
«Баттерфляй. Постскриптум» - это действо, которое не боится тишины, долгих пауз и замедленных движений. Здесь нет желания понравиться любой ценой, но есть редкое умение вовлечь в свой мир так глубоко, что перестаёшь замечать границу между сценой и зрительным залом. Тем, кто готов к такому путешествию, эта работа Владислава Морозова и Елены Пришвицыной подарит опыт, который не выветрится на следующий день. Этот спектакль останется с вами, как лёгкое беспокойство, как смутное воспоминание о чём-то важном, что невозможно передать словами, но можно - движением…

Спектакль неплохой, один раз посмотеть можно. НО до спектаклей поставленных М. Красных очень далеко. Актеры наши конечно молодцы, костюмы красивые.